Неточные совпадения
«Да, если это так, — думала Вера, — тогда не стоит работать над собой, чтобы к концу
жизни стать лучше, чище, правдивее, добрее. Зачем? Для обихода на несколько десятков лет? Для этого надо запастись, как
муравью зернами на зиму, обиходным уменьем жить, такою честностью, которой — синоним ловкость, такими зернами, чтоб хватило на
жизнь, иногда очень короткую, чтоб было тепло, удобно… Какие же идеалы для
муравьев? Нужны муравьиные добродетели… Но так ли это? Где доказательства?»
Жаль, что Сибирь так скверно управляется. Выбор генерал-губернаторов особенно несчастен. Не знаю, каков
Муравьев; он известен умом и способностями; остальные были никуда не годны. Сибирь имеет большую будущность — на нее смотрят только как на подвал, в котором много золота, много меху и другого добра, но который холоден, занесен снегом, беден средствами
жизни, не изрезан дорогами, не населен. Это неверно.
— Меня больше всего поражает в
муравьях, жуках и других господах насекомых их удивительная серьезность; бегают взад и вперед с такими важными физиономиями, точно и их
жизнь что-то значит!
Все в
жизни одинаково ничтожно, жалко и ненужно с точки зрения вечности. Трагедия Прометея, трагедия Гракха, трагедия земляного червя, окруженного
муравьями, — все равноценно в своем ничтожестве. Скорбным клочком мутного тумана колеблется над могилою тень похороненного бойца.
Но — боже мой! Где же вокруг видел Ницше этих добрых и мягких? Чему они помешали, что задержали? Кто творил вокруг Ницше реальную
жизнь? Бисмарк и Лассаль, Ротшильд и Маркс, Наполеон III и Гарибальди, Галлифе и Бланки, Абдул-Гамид и Биконсфильд, Муравьев-Виленский и Чернышевский, Победоносцев и Желябов, — какие всё «мягкие»! Какие всё «добрые»! Неужели вправду величайшею угрозою для века этих людей был… Диккенс, что ли?
«Это не
жизнь жёлудя», скажут
муравьи, — «а последствия его
жизни, которая кончилась тогда, когда мы сволокли этот жёлудь и бросили его в ямку».
Те же, кого я уважал, кому верил, — странно одиноки, чужды и — лишние среди большинства, в грязненькой и хитрой работе
муравьев, кропотливо строящих кучу
жизни; эта
жизнь казалась мне насквозь глупой, убийственно скучной.
Ныть, петь Лазаря, нагонять тоску на людей, сознавать, что энергия
жизни утрачена навсегда, что я заржавел, отжил свое, что я поддался слабодушию и по уши увяз в этой гнусной меланхолии, — сознавать это, когда солнце ярко светит, когда даже
муравей тащит свою ношу и доволен собою, — нет, слуга покорный!
Почти все одержимы нервными, желудочными и половыми болезнями от объядения, пьянства, разврата и лечения, и те, которые не умирают молодыми, половину
жизни своей проводят в лечении, в впрыскивании морфина или обрюзгшими калеками, неспособными жить своими средствами, но могущими жить только как паразиты или те
муравьи, которых кормят их рабы.
— Разные бывают исторические эпохи. Бывают времена, когда дела улиток и
муравьев не могут быть оправданы ничем. Что поделаешь? Так складывается
жизнь: либо безбоязненность полная, либо — банкрот, и иди насмарку.
— Вы, навозный жук, слишком сухо, а вы,
муравей, слишком мрачно смотрите на
жизнь, — возразил им кузнечик.
Мы, несчастные рабочие
муравьи, все трудимся, а чем красна наша
жизнь?
Помню я незабываемое время. Сотни тысяч людей слились в одно, и все трепетало небывало полною, быстрою
жизнью. Сама на себя была непохожа
жизнь — новая, большая, палившая душу живящим огнем. И никто не был похож на себя. Весь целиком жил каждый, до ногтя ноги, до кончика волоса, — и жил в общем. Отдельная
жизнь стала ничто, человек отдавал ее радостно и просто, как пчела или
муравей.
Под зеленевшими дубами земля была усыпана темно-бурыми прошлогодними листьями; каждый лист шуршал и шевелился, какая-то скрытая
жизнь таилась под ними; что это там — лесные
муравьи, прорастающая трава?…
За продолжительную
жизнь в Китае отец Аввакум совсем «отвык от европейской политики» и не скрывал никаких своих чувств: он гласно говорил, что «самое безвредное чтение — читать этикеты на бутылках, а самый противный человек на свете — Андрей
Муравьев с братнею его».
Тридцать лет работал и хлопотал, как
муравей, этот человек, торопясь всю
жизнь свою передать поскорей в руки всем все, что ни находил на пользу просвещенья и образованья русского…
А ты горд: ты и теперь уже ничего не хочешь видеть; ты самоуверен: ты думаешь, что уже все знаешь; ты думаешь, что все обстоятельства России тебе открыты; ты думаешь, что уже никто и поучить тебя не может; ты стремишься изо всех сил быть похожим на тех государственных людей, которые скоро блеснули и скоро исчезли, которые имели в себе все для того, чтобы сделать множество добра, которые даже пламенели желаньем сделать добро, даже работали, как
муравьи, всю свою
жизнь, и при всем том не осталось после них никакого следа, и самая память о них позабыта; как исчезнувший круг на воде, исчезнула
жизнь их посреди России.